.RU

Злотников Роман Царь Федор. Еще один шанс - страница 4


1В Средневековье и в начале Нового времени на латыни не только велись все католические богослужения, она была еще и языком интеллектуалов. На ней общались, писали научные труды, защищали диссертации, сочиняли стихи.

Однако все мои планы едва не полетели псу под хвост, причем буквально на следующий день после того, как я все спланировал. Потому что на горизонте нарисовался еще один, и очень важный, фактор, который я совершенно не учитывал. И этот фактор именовался — матушка...

Я как-то упустил из виду, что обычно у детей имеются два родителя. И если с отцами, бывает, дело обстоит не совсем понятно, то есть законный отец то ли родитель, то ли сосед, то ли дюжий конюх, с матерями все однозначно. Кто рожала — та и мать. И их привязанность к детям, как правило, достаточно велика. Возможно, меня извиняло то, что за все время моего пребывания в этом теле и времени матушка меня ни разу не посетила, что явно не слишком характерно для женщины, но, как выяснилось, у нее на то были вполне законные основания. Матушка была на богомолье. В Троице-Сергиевом монастыре, куда отъехала на Вход Господень в Иерусалим, каковой мы, убогие безбожники, в своем таком же убогом и безбожном времени чаще именуем Вербным воскресеньем, и где намеревалась встретить Пасху. Сестрица же, вот коза, ездила вместе с ней, но вернулась раньше, как раз к Пасхе. И за разговором ни разу о матушке не упомянула. Матушка же прибыла на следующий день и сразу пожелала увидеть приболевшего сына.

Судя по тому, как отреагировало мое тело при приближении к палатам матери, царевич Федор к отцу относился с гораздо большей любовью, чем к матушке. Вообще, несмотря на то что знания из этой самой коры моего головного мозга мне уже, похоже, были почти недоступны, что касалось реакций тела — с этим все было наоборот, они сохранились почти в полном объеме. Так что к матушкиным палатам я приближался с этаким... как бы это сказать, опасливым благоговением. Как ну, скажем, к клетке с любимым... даже не псом, а медведем. Тем более что таковых в Москве держали на многих дворах, а уж на боярских подворьях почти на каждом. Медведи здесь и сейчас были неким аналогом тех же собак бойцовых пород — питбулей или стаффордширских терьеров моего времени. Круто, немного опасно, причем частенько и для самих хозяев, но престижно и заметно поднимает самооценку. Мол, вон я какой, этакую зверюгу у ноги держу... Хотя приведенная мною аналогия все-таки довольно бледная — медведи, на мой взгляд, куда круче любых питбулей... Так вот, к матушке я шел с полным ощущением приближения к любимому, родному, но все ж таки медведю. И почему именно с таким ощущением, я понял сразу же, едва переступил порог.

Любимого и единственного сына матушка встретила упакованная по полной. В тяжелом парчовом платье, в расшитом жемчугами головном платке, пальцы на обеих руках унизаны перстнями, лицо набелено и насурьмлено, сама восседает в высоком резном кресле под стать царскому трону. Но, судя по тому, что никаких особых реакций у меня это вызвало, обстановка была вполне обычной для встречи.

— Подойди, сын,— величественно произнесла матушка.— Сядь.

Я безропотно приблизился и опустился на скамеечку, стоявшую у подножия матушкиного «трона».

— Как здоровьишко?

Я еще по пути прикинул, что и как рассказывать, решив не беспокоить матушку излишними подробностями, но тут, наткнувшись на немигающий взгляд царицы, стушевался. Ага, домострой, значит, бабы у них тут забитые... мужние жены безропотные... сейчас... Я шумно вздохнул и выдавил:

— По-разному, матушка...

— Рассказывай...

Матушкины покои я покинул с ощущением, что она меня раскусила. Ну не совсем так уж полностью, но подозрения у нее имеются. Единственная моя надежда заключалась в том, что матушка оказалась страшно честолюбивой. Недаром даже сына встретила при полном параде. Немужняя жена — царица! 1 Причем, судя по всему, это отнюдь не для меня такой наряд, она вообще по жизни так себя держит. А в таком случае ей сын нужен. И не просто так, как сын, а во власти. Но не просто во власти, а еще и под ее влиянием. Так что это обстоятельство резко сужало мне поле для маневра. Если я не хочу сильно осложнить себе и так непростую ситуацию, следовало постоянно держать матушку в уверенности, что, кто бы я там ни был, она меня контролирует...

Следующие несколько недель я занимался накоплением информации и детальным планированием. Ну и обхаживанием матушки. Где бы я ни был и чем бы я ни занимался, едва только дворовая девка доносила мне, что меня желает видеть матушка, как я бросал все и несся в ее палаты, где смиренно высиживал на скамеечке у ее трона иногда по нескольку часов. Из-за этого часто срывались занятия, и в конце концов дядьке Федору, отвечавшему перед царем за мое образование, это надоело, и он стукнул папику. Тот переговорил с матушкой, которая к тому моменту уже пришла к выводу, что сын я там или не сын, но у нее на крепком поводке, так что длину этого поводка можно вполне безбоязненно увеличить. В конце концов, отец лучше знает, как нужно управлять государством, так пусть и учит, а сама матушка, если что, направит и подскажет. Мальчик-то послушный растет...

— Тсаревитш! Это... это... это есть немыслимо... Ви хотеть так и оставайся глюпый варвар! Я немедленно идти к ваш отес!

Я оторвался от воспоминаний и несколько мгновений пялился на побагровевшую физиономию толстяка, а затем совершенно наглым образом высунул язык, отчего физиономия господина Расмуссона стала вишневой, после чего бросил свинцовый карандаш, спрыгнул с лавки и выскочил в коридор. Там я воровато огляделся и шмыгнул к черной лестнице, которая вела в дальние сени, откуда был выход к конюшням. Расмуссон сейчас настолько сердит, что явно бросится не к дядьке, который тут же появился бы и взял меня в оборот, а прямо к отцу, до которого его допустят далеко не сразу. Следовательно, до того как меня хватятся, у меня есть около часа, а то и полутора свободного времени. Жизнь тут очень неторопливая... Вполне достаточно, чтобы провести одну давно спланированную и подготавливаемую мною тайную встречу, которая должна была продвинуть меня еще в одном направлении моего плана. Я рассчитал все идеально — место, время, объект воздействия... теперь не ошибиться бы в других расчетах. И не нарваться на какие-нибудь внезапные неприятности. Сколько идеально разработанных планов пошли псу под хвост из-за нелепых случайностей... Впрочем, я почти всегда выигрывал у своих конкурентов, потому что никогда не ставил все на один-единственный шанс. Если первая попытка срывалась, у меня уже были намечены подходы ко второй, а если не удавалась и она — уже имелись варианты третьей. Так было и на этот раз, но, на мое счастье, все удалось с первой попытки...

Когда я подошел к условленному месту, мои конфиденты уже были там. Мальчишки в любом возрасте очень плохо умеют соблюдать тишину. Пожалуй, когда я заведу свой лицей, надо будет обратить на это особое внимание... Я уже подходил, когда послышался недовольный голос:

— Ну и что тут такое интересное?

— Подождите, — тихо прозвучало в ответ.

— Чего?

Я усмехнулся, представив, какие сейчас рожи будут у пацанов, и громко ответил:

— Не чего, а кого... Меня!

Да, все так и случилось. Вдоволь налюбовавшись на разинутые рты и вытаращенные глаза, я присел на валявшийся у стены обрубок бревна, из которого, похоже, щепали дранку для крыши, и весело произнес:

— Ну, привет, люди московские.

Пацанята нестройно поздоровались, во все глаза пялясь на меня. Конюх, которому я поручил привести сюда своих приятелей, также получил немалое удовольствие... Эту ватажку мальчишек я впервые приметил недели полторы назад. Во время свадьбы дочери думного боярина Гуринова, к которому отец в это время благоволил. Причем настолько, что дозволил провести венчание в Успенском соборе. Вот около него я их и заприметил. Ребята промышляли тем же, чем и остальные,— собирали деньги, которыми обсыпали молодых при выходе из собора, пока они шли к свадебному возку. Но, в отличие от остальных, эта ватажка оказалась сбитой и крепкой. И когда один из конкурентов попытался было наехать на одного из ватажников, все моментом бросили свой гешефт и ринулись ему на помощь. И не отступили даже перед превосходящими силами противника. Поэтому я сразу же взял ребят на заметку. К конюху я начал присматриваться буквально в тот же день, остальные пока были мне недоступны, поскольку покидать не только Кремль, но даже царские палаты я мог лишь в сопровождении. Однако на Вознесение Господне я приметил одного из этой ватаги у Лобного места, тот торчал в толпе, собравшейся поглазеть на патриарха. Судя по тому, что я увидел, паренек был не один, а с братом и, вероятно, другими сродственниками. Во всяком случае, тот дюжий парень, на шее которого он сидел, судя по возрасту, отцом ему быть никак не мог. Пострадав пару дней вследствие полной невозможности собрать на этих ребят побольше информации, я решил рискнуть. Ну кого еще я мог по молодости лет завербовать в свои доглядчики, как не таких же сопляков, как и я сам? А информация была нужна, нужна как воздух...

— Желаем здравствовать, государь-царевич,— несколько напряженно приветствовал меня парнишка, которого я видел у храма Покрова. Похоже, он был в этой ватажке за лидера.

— И вам того же, люди московские,— отозвался я, широко улыбаясь и стараясь держать руки и ноги несмещенными. Как-то мой психолог прочел мне целую лекцию о невербальных знаках общения, и я помнил, что скрещенные руки и ноги означают закрытость, нацеленность на защиту, оборону, а мне сейчас требовалось установить с пацанами максимально доверительный контакт.— Небось гадаете, зачем я вас сюда зазвал? Так вот слушайте...

Разговор получился. Хотя попотеть пришлось изрядно. Но мальчишки есть мальчишки... услышав версию о тайных недоброжелателях, специально распространяющих слухи, порочащие царевича, а может, и вовсе желающих извести его в угоду злобным татям (без персонификации оных), они тут же загорелись желанием споймать таковых. И мне пришлось приложить немало усилий, убеждая их, что ловить никого не надо, сыскивать тоже, а вот какие слухи на Москве ходят, я бы знать очень хотел. А то меня по младости лет никто ни во что не посвящает. А сие обидно и делу помеха. Ну насчет ограничений по младости лет они были полностью в курсе, так что посочувствовали мне вполне искренне. Я же строго-настрого предупредил их, что ничего, кроме слухов, от них не требую. Никаких имен, примет и кто с кем знается от них и слышать не хочу. Не то чтобы меня это действительно не интересовало, но рано, рано... Ежели они с такими же воодушевленно горящими глазами, с какими уходили от меня, начнут учинять в городе розыски, то спалятся на раз. И ладно бы их просто шуганули, а ведь, не дай боже, нападут на что-то действительно серьезное — так ведь придушат, и все. Времена нынче такие, что жизни человеческой, что взрослого, что ребенка, цена в базарный день — полденьги, полушка то есть. Причем ребенка как бы и не дешевле. Пока мне было достаточно самого факта сотрудничества. А уж там поглядим, кого учить, натаскивать, кого потихоньку в сторонку оттереть, чтоб каким другим полезным делом занялся.

Я, конечно, во всяких там КГБ-ФСБ не служил, но Константин меня в этом деле очень мощно натаскивал. Он вообще говорил, что большинство действительно серьезных утечек идет не через внедренных агентов или там прослушки. Все это беллетристика. Больше всего секретов разбалтывают первые лица. Походя. По пьяни, в бане, в разговоре с симпатичной телочкой или смазливой журналисточкой, хвастаясь перед приятелями и так далее. Поэтому построить грамотную систему безопасности без плотной работы с этим самым первым лицом — нечего и думать. Так что кое-какие основы я знал, и что во всяких там криминальных романах действительно серьезно, а что так, пурга для создания антуража, мы с ним тоже частенько обсуждали. Во время полетов преимущественно. Лететь-то скучно. И распечатки, которые надо срочно посмотреть, тоже не всегда при тебе. Да и если перелет долгий, скажем, в Сингапур, Аргентину или Австралию, рано или поздно от любых бумаг ум за разум зайдет, и потянет развеяться, почесать языком... Кстати, заиметь свой бизнес-джет для перелетов тоже была его идея. Как раз для того, чтобы даже в долгих полетах, когда становится скучно и тянет с кем-нибудь почесать языки (скажем, с симпатичной соседкой по салону первого класса), вокруг шефа был бы свой, проверенный персонал... Я надеялся, что мой первый блин не окажется комом и из сегодняшней встречи вырастет нечто полезное...

А вечер принес мне еще одну победу. Как я и рассчитывал, господин Расмуссон наябедничал отцу. Когда я уже укладывался спать, испив привычный отвар, принесенный мне одной из тех старух, что сидели у моей кровати, когда я числился совсем больным, в горницу влетела Суюмбике. Вот уж кто мне был ближе родимой матушки, так это она.

— Ой, царэвич,— запричитала она, хлопая руками, как курица крыльями,— царь-батюшка тэбя провэдать идэт!

Я сел на кровати. Вот оно! Ну держись, царевич Федор, царь-батюшка это тебе не сопливые пацаны...

Царь-батюшка был немного навеселе. Видно, славно посидел с ближними боярами, тем же Вельским, например, что моей матушке двоюродным братом приходится, или Сабуровым. Я уже начал слегка разбираться в придворных раскладах... И это только добавляло шансов на осуществление моего плана.

— Здравствуй, сын.— Батюшка попытался сурово нахмурить брови, но, видимо, настроение у него было слишком уж благодушное, поэтому сия суровая гримаса вышла у него не очень.— Что же это мне Федор докладывает, что ты учиться стал с небрежением? Учителей не слушаешь. Совсем неслухом стал. А давеча твой учитель сам прибежал на тебя жаловаться.

Я пару мгновений испуганно смотрел на батюшку, а потом искривил свое детское личико в плаксивую гримаску и тихонько заплакал... Нет, воистину дети способны манипулировать взрослыми как никто. Стоило слезам потечь из моих глаз, как на лице батюшки тут же появилось выражение раскаяния. Он неловко повел плечами и, присев на кровать, осторожно погладил меня по голове. Я же уткнулся ему в грудь и облегченно разревелся в полный голос.

— Ну будет, будет... О чем горе-то? — бормотал царь, сидя рядом со мной и гладя меня по голове.— Не плачь. А вот я велю тебе завтра леденцов наварить.

— Леденцов? — живо отозвался я, все еще хлюпая носом.— А каких?

— Да петушков.

— На палочке? — ахнул я.

— На палочке,— ласково улыбаясь, кивнул царь.— Но только, чур, учиться будешь с прежним прилежанием.— Тут голос батюшки дрогнул, и он продолжил очень проникновенно: — Я ведь из тебя, сынок, великого государя сделать хочу. Такого, чтобы все иноземные короли и кесари ровней тебя считали. Я возмечтал, чтобы и страна наша, кою они Московией кличут, также вровень с самыми великими иноземными державами стала. С Речью Посполитой, с державой Римской, с королевством свеев, с Османией... И мою мечту тебе, сынок, в жизнь воплощать придется. А для сего очень многое знать и уметь надо. И иноземцев, у коих нам многому научиться следует, привечать, а не дразнить. Понимаешь меня?

Я молча кивнул, а сам ошеломленно пялился на Бориса Годунова. Так вот оно как... Царь Борис, оказывается, далеко заглядывал. И правильно в общем-то. Петя Первый не единственный такой умный оказался. И до него, выходит, цари не только на печи сидели и девок щупали. А я-то все дивился, сколько при дворе немцев да поляков околачивается. Да и остальных немцев было изрядно. И вообще, оказывается, немец — это прозвание всех иностранцев, скопом. То есть людей, кои по-русски говорить не умеют или с большим трудом изъясняются. Немые, так сказать.!. А ежели требуется национальность уточнить, так и говорят — «английский немец», «хранцузский немец» или, скажем, «гишпанский». Свое название имеют лишь соседи — поляки, свей, ливонцы, татары... Так вот, таких немцев по Кремлю шлялось довольно много. Причем не праздных, а к делу приставленных — наемников воинских, при Аптекарском приказе, мастеров-печатников, что в патриаршей типографии трудились, и многих других. Нам-то в голову вбили, что это только при Петре

Первом Россия из своей дремучей сиволапости вылезла и начала, мол, в европейскую державу обращаться, а тут, оказывается, задолго до этого все началось... Я так сильно был ошеломлен этим открытием, что едва не упустил момент...

— Ну все, сынок,— начал царь, отстраняя меня и собираясь подниматься.

— Батюшка! — отчаянно вскричал я, вцепляясь в него ручонками.

— Да?

— Я ведь потому, батюшка, отвлекаться начал, что скучно мне одному всеми этими науками овладевать. Инда обсудить чего хочется, поспорить с кем-нибудь, а то и посмеяться над кем, кто не сразу разберется. А не с кем. И учителя не все, что хочется узнать, знают. Я, бывалоча, спрашиваю, а этот Расмуссон губы так подожмет и...— Я скривил губы и очень похоже произнес: — «Йа ошень фас просить не отфлекаться, херр тсаревитш...»

Батюшка удивленно воззрился на меня, а затем рассмеялся. И я почувствовал, как мое маленькое сердечко просто затрепетало от радости. Эх, мальчик-мальчик, не знаю уж, куда тебя унесло из этого тела, но папку своего ты, видимо, очень любил. Вот ведь зараза какая...

— Ну что ж, сынок, этому делу помочь нетрудно, вон у боярина Головина сынок твой погодок, да и у Вельяминовых...

— А знаешь, батюшка, что я придумал? — с детской непосредственностью перебил я его.

Царь недовольно нахмурился, но сдержался и спросил:

— Что же?

— Прости, батюшка, что перебил,— повинился я и, когда суровые складки на лице отца вновь разгладились, продолжил: — Смотри, батюшка, ты мне сам рассказывал, сколь много людей служилых, бояр да детей боярских в войнах и походах за землю нашу голову сложили. И сколько их жен вдовью долю мыкает при одном дворе крестьянском...

Взор батюшки слегка затуманился. Видно, вспомнил свою молодость, службу, приятелей своих по опричному войску...

— ...вот я и подумал,— продолжил я,— как можно и мне приятелей в учебе отыскать, и тем вдовам и сиротам вспомоществование оказать, дабы все видели, что семьи тех, кто за родную землю да по царской воле голову сложили, без опеки и заботы царя никак не останутся. — Я замолчал. Для первого раза достаточно. Теперь нужно дать время царю обдумать предложение сына. И потому я просто приник к груди отца, тихонько замерев.

Борис Годунов некоторое время сидел, прикусив ус и уставив взгляд в пространство, а потом хмыкнул:

— Вона ты чего надумал, сынок... Что ж, скажу тебе — мысль дельная. Вот токмо как поступить с ней — не знаю. Таковых детей по Руси-матушке знаешь сколько наберется? Никакой казны не хватит всех на кошт брать. А коли одних брать, а других нет — не по-божески получается.

— Ну... батюшка,— тут же отозвался я,— на такое дело казны не жалко. Вот ты говоришь, что мне нашу Русь вровень с иноземными державами поднимать надобно будет. Так ужели ж я один с сим делом справлюсь? А тут рядом со мной сотоварищи мои верные будут. И по детским играм, и по учению. Да не просто сотоварищи, а все люди образованные, иноземным языкам и многим наукам обученные. Нешто сие плохо будет?

Батюшка оторвал меня от своей груди и удивленно воззрился мне в глаза.

— Да уж, сынок,— произнес он, качая головой,— вона как ты далеко мыслишь. Я думал, ты просто сотоварищей для шалостей ищешь, а ты о благе государства думаешь.

Я улыбнулся.

— Так ты, батюшка, сам мне все время о том толкуешь. Как мне о том не думать...— Я сделал паузу, а потом, решившись, выпалил: — А хочешь, батюшка, я тебе, ну как бы по учебному заданию, все, что я думаю про сию школу царскую, распишу?

— Школу царскую...— Годунов улыбнулся.— Ну добро. Распиши. Посмотрим, что ты там напридумывал, озорник.

— И я туда напишу, что мне еще прознать интересно и каких учителей надобно, ладно, батюшка?

Царь добродушно кивнул:

— Пиши уж, неслух.— Он покачал головой и взъерошил мне волосы.— Только давай так договоримся. Ежели я эту твою задумку одобрю, ты шалить и озорничать перестанешь. И учиться станешь прилежно, чтобы учителя на тебя не жаловались.

Я серьезно посмотрел на него и торжественно осенил себя крестным знамением.

— Клянусь тебе в том, батюшка, что, коли ты сделаешь по-моему, не будет в царской школе ученика, более прилежного, чем я, и осеняю себя в том святым крестным знамением...


5


А пока юная девица, тако сиза голубица,

А како мужняя жена, то тако ж аки сатана!

Ой, горе-горе, ой, мужня доля!..

Гудел-гулял московский торг. Близился великий праздник — Преображение Господне, Яблочный Спас... Как и все двунадесятые праздники, он имел этакие подготовительные дни, именуемые предпразднство. И в эти дни народ уже начинал гулять, разогревать себя перед светлым праздником. В церквах уже шли предпраздные службы, святились яблоки, торговцы готовили особенные сласти, которые были куда больше продающихся в обычные дни. А что, в праздник каждому хочется себя, да и чад с домочадцами порадовать, побаловать сластями и вкусностями, посему он готов разориться на вдвое большую сладость. Ну и конечно, слетались в Москву скоморошьи ватаги. По моим представлениям, скоморохи были кем-то вроде бродячих артистов или уличных жонглеров, до сих пор частенько встречающихся на улицах европейских городов и городков, правда, нынче уже практически только в туристических местах. В Орийаке вон даже ежегодный фестиваль уличных артистов проводят. Оказалось, все не так... Скоморошьи ватаги больше напоминали цыганские таборы и насчитывали по несколько десятков человек. Иногда и под сотню. И на узкой дорожке с таковыми было лучше не встречаться. Вполне могли ограбить и даже прибить. Причем «рынок», так сказать, у них был жестко поделен, и кому, где, когда и сколько выступать — было четко определено. Поэтому если какая ватага забредала не на свою территорию, случались жесткие разборки, во время которых неподготовленного зрителя просто оторопь брала. Вот эти милые, веселые, смешливые люди — и умеют так жестко махаться? Ну типа как банды нищих в той, моей, Москве. Вроде бы совершенно убогие, согбенные, еле дышащие старушки и одноногие или вообще без ног ветераны преступных войн антинародного режима, а как пойдут друг друга мочить, так только ОМОН и справляется. Да и то не сразу. Сам однажды видел, как дюжий омоновец в бронике и «сфере» вылетел из толпы старушек и шмякнулся на мостовую, да и остался лежать. На носилках пришлось тащить болезного...

Я шел через толпу, крутя головой и примечая все интересное. Это был уже не первый мой выход в город, но я в первый раз вышел без пышной свиты. Не царская, конечно, но минимум человек пять за мной, как правило, волоклось... Сказать по правде, я сбежал. Нет, не один, такой ошибки я бы никогда не допустил, но зато с человеком, которому мог доверять если уж и не стопроцентно, то как минимум настолько, насколько я вообще мог кому-то доверять в этом времени. Да и в прежнем тоже, если уж быть совсем откровенным... Впрочем, я покосился через плечо, человеком того, кто шел вместе со мной, можно назвать с большой натяжкой. Зверь, медведь в человеческом обличье, ночной кошмар... я смотрел на него с гордостью. Мое. Сам надыбал. Никто не помог.

Искать себе личного телохранителя я принялся едва ли не сразу, как получил хотя бы относительную свободу. И искать его я начал не там, где это сделал бы обычный человек. Не среди стрельцов или рынд царских палат, и не среди царевых дворян, и даже не среди лихих кулачных бойцов, на праздники тешащих горожан своим немалым искусством, нет. Я начал его искать в Разбойном приказе...

Константин говорил мне:

— Шеф, телохранитель — это собака. Он должен быть таким же верным и таким же тупым. Но зато с таким же звериным нюхом на опасность. Он не должен прислушиваться к тому, что ты говоришь, лучше всего, если он вообще не будет понимать твои слова. Что бы и как бы ты ни обсуждал — от проблем бизнеса до театральной постановки, это должно быть ему неинтересно. Потому что в его задачу входит одно — нюхать. Стоять и нюхать. Сидеть и нюхать. Ехать и нюхать. Спать и опять же — нюхать. Все остальное должно быть за пределами его недоразвитого мозга. Если твой телохранитель готов поддержать беседу, рассказать анекдот, рассмеяться над твой шуткой — гони его в шею. Потому что он кто угодно, но только не телохранитель. Ибо, пока он смеется, балаболит анекдот или развлекает тебя беседой,— он отвлекается.

Впрочем, там я считал, что мне не очень нужны были телохранители, во всяком случае — такие, вот еще, терпеть рядом тупые рожи... если уж брать, то скорее так, силовое прикрытие и люди для всяких поручений. И я себе такого так и не завел. Возможно, поэтому Хромому и удалось то, что удалось, если, конечно, именно он был причиной того, что я здесь оказался...

Так вот, здесь я начал искать себе именно то, о чем мне говорил Константин. И никакого места для поиска подобного экземпляра лучше Разбойного приказа я придумать не мог. Нет, вполне возможно, экземпляр подобных кондиций нашелся бы где-то еще, в конце концов, среди тех же стрельцов я увидел несколько рож, явно не обремененных интеллектом и при этом соответствующих физических кондиций, но опыт жизни разбойником, по моим прикидкам, должен был куда более способствовать выработке требуемого мне нюха на опасность. Были еще и кое-какие другие соображения. Скажем, я надеялся, что человек, которого я вытащу из-под виселицы, каковая, однако, не исчезнет совсем с горизонта, а просто отодвинется на то время, что он остается мне полезен, будет куда более замотивирован на преданную службу.

В приказных избах я вообще стал довольно частым гостем. Ибо одной из задач, которые я перед собой поставил, была необходимость разобраться с тем, как здесь осуществляется управление. Старшим среди приказных дьяков в Кремле был дьяк Василий Щелкалов, чей брат Андрей, ныне уже покойный, был у батюшки в большом фаворе. Впрочем, по рассказам, это была личность совершенно невероятной работоспособности. Местный Ли Якокка1, так сказать. Василий же, по общему мнению, был калибром поменьше, но зато на лесть реагировал так, как и положено. Так что стоило мне с недельку поиграть в дурачка, восхищенно пялившегося на страшно умного и важного дяденьку, который на самом деле всем в государстве и заправляет... ну по воле царя, естественно, а какже, мы царю-батюшке первые слуги... и меня стали привечать почти во всех приказных избах. Тем более что и там я также играл наивняка. А более всего местному «крапивному семени» импонировало то, что боярам, числившимся главами приказов, я старался на глаза не лезть и байки про тяжкую службу писцову и дьякову слушал исправно. 1 Ли Якокка (Лило Энтони Якокка) — легендарный американский менеджер, председатель совета директоров «Форд», а затем и «Крайслер», его имя стало почти нарицательным.

Я старался контачить лишь с «рабочим персоналом», появлялся в приказах только после обедни, то есть когда присутственные часы заканчивались и бояре удалялись по своим делам, оставляя дьяков, подьячих и писцов оформлять принятые решения и приуготовлять к рассмотрению дела, намеченные на следующий день, сидел тихо, вопросы задавал скромным и даже где-то благоговейным тоном и стал у чиновного люда чуть ли не всеобщим любимцем. А в его среде вообще, как выяснилось, с чинопочитанием дело обстояло своеобразно. Нет, быть-то оно было, и еще о-го-го, но, как бы это поточнее сказать, сугубо индивидуальное. Скажем, царь — да, господин. А все его холопы. Боярин — а вот тут-то не все так просто. Свой боярин, от которого ты зависишь,— да, несомненно. А чужой — это надо посмотреть. Если царев ближник и в силе, то опять шею гнуть и шапку ломать, а коли нет, так на нет и суда нет. К таковым и дьяки и даже писари относились куда как пренебрежительнее. А дворянство боярское так вообще за людей не считали. И опять же мальцов, недорослей, новиков. И я тоже проходил скорее по этой категории, чем по царской. Тем более что и привычки «выкать» или там говорить о ком в третьем лице, типа «царь повелели», «их волей», тут отродясь не было. Царю и тому «тыкали» совершенно запросто и привычно. Даже в челобитных писали: «Пишет тебе холоп твой Ивашка Бровкин...» Так что я сразу сделал ставку на добрые личные отношения. К тому же в конфиденциальную информацию я не лез. Больше спрашивал, что Да как, и как та или иная бумага идет по инстанциям, и на основании каких законов или традиций все делается, что Давало возможность приказным лишний раз похвастать собственной умудренностью, полезностью и ловкостью в Делах, поэтому особых опасений я ни у кого не вызывал.

Но какой бы приказ я ни определял себе для посещения (а я взял себе за правило в один день просиживать только в одном приказе, ибо с такими делами требовалось разбираться не торопясь, вдумчиво), в Разбойный я заглядывал каждый день. Однако требуемая рыбка в сети все не попадалась. В принципе я не исключал, что так и не отыщу необходимого мне кадра, хотя в этом не отягощенном всеобщим средним образованием времени, жизнь в котором, однако, даже в городах предъявляла довольно высокие требования к способности выживать, таковые должны были встречаться несколько чаще, чем в будущем. Ну что ж, тогда мне придется ограничиться тем, кого сумею найти. Но мне наконец повезло...

В тот день я до вечера проторчал в Разрядном приказе. Вот же напридумывали себе головную боль! Во всех этих поместных росписях и так черт ногу сломит, да еще царь Иван Грозный, как гласил французский путеводитель по Кремлю, за свою беспримерную жестокость прозванный Васильевичем, вообще все перекорежил со своей опричниной. Худые роды стали великими, великие — умалились, бояре-княжата6 вовсю качали права, короче, вот с этим мне следовало кончать едва ли не в первую очередь. Если я, конечно, не только выживу, но и стану все-таки царем Московским. Каковую задачу я уже начал числить основной. Поскольку, судя по тому, как шли дела, выжить, просто слиняв, для меня уже не было большой проблемой. Варианты уже имелись, а через год-другой я их вообще наработаю туеву хучу. Но я собирался остаться. И сделать из этой славной страны, которая мне почему-то с каждым днем становилась все роднее и роднее, хороший бизнес.

Вот ведь парадокс получается. Там, в своем времени, я считал себя больше человеком мира, которому по какому-то недоразумению привалило несчастье с умом и талантом родиться в России. И осознавать себя русским начал, только когда лаймы и америкосы эдак мягко (а впрочем, иногда и вполне жестко, как тот техасец) ткнули меня в факт, что я... ну как бы это сказать, не совсем полноценен. Причем не потому, что у нас нет этой самой пресловутой демократии или там экономика недостаточно рыночная, все это чепуха и разводка для лохов либо всего лишь следствие нашей неполноценности, а лишь потому, что я русский. То есть что-то вроде белого негра или монгола. К нему следует проявлять терпимость, толерантность, демонстрировать политкоррект-ность, да и то лишь здесь, у себя, но кинуть его совсем не зазорно для всякого цивилизованного человека.

Наоборот, сие есть демонстрация действительного устройства мироздания, в котором может быть только так и никак иначе. Нет, говорили мне, все совершенно иначе... по большей части. И лишь иногда, по пьяни, особенно если я перед этим сам обходил на повороте «хозяев мира», кое-что прорывалось. Но вот отношение никуда не спрячешь, хотя, конечно, к делу не пришьешь. Ну да мы такие дела привыкли разруливать сами, без адвокатов, и потому на свои ощущения часто обращаем больше внимания, чем на то, что напечатано, проколото и подшито. Так-то, други мои... А здесь появлялась возможность развернуть ситуацию, что там, в будущем, надо будет еще посмотреть, кто кого станет числить за белого негра. И я собирался этим непременно заняться...

Но для того мне требовалось пройти неустойчивый период междуцарствования и укрепиться на троне. Так что все эти разрядные списки были для меня очень важны. Дабы по незнанию не сотворить себе врагов там, где их могло бы и не быть, или, наоборот, заставить того, кого мне будет выгодно сразу сделать врагом, встать в яростную оппозицию ко мне. Но вот разбираться в этом... ой, мама дорогая!

Потому я добрался до Разбойного приказа с больной головой. И в полной уверенности, что сейчас просто поздороваюсь с дьяком Микулой Карязиным, изопью с ним кружку настоя зверобоя, до коего он был зело охоч, почитая его и вкусным и полезным для телесного здоровья, в чем я с ним в принципе был согласен, да и пойду себе до своих палат. Но едва я сунулся в избу, как наткнулся на дьяка, уже облаченного в рабочую одежду, то есть плохонький кафтан ярославского суконца и толстый кожаный фартук. Местные мастера к своей работе относились серьезно и дознание вели тщательно, с дыбой, с правежом, с малым и большим огнем. Сам я при сем еще ни разу не присутствовал, да и, если честно, не стремился. Особенно после того, как однажды углядел результат подобного расследования. Может, психика, которая во многом производная гормонального баланса, а он у меня, как ни крути, пока что детский, подвела, может, человек двадцать первого века просто слабоват в коленках на такие зрелища. Хотя я вроде как успел многое повидать — и на опознании был не раз, и воочию наблюдал, как дырки в боковом стекле моего старого, что был у меня еще до «бентли», «мерса» появлялись. Однако — сомлел, как здесь говорят. И с тех пор зарекся туда заходить во время работы. Но тут пока работа еще не началась.

— А-а, царевич! — радостно поприветствовал меня Микула.— Поздненько ты сегодня. Где был?

— В Разрядном,— отозвался я, удерживая зевок.— А у вас, дядька Микула, нынче работа поздняя?

— А то,— ухмыльнулся он,— такого матерого зверюгу привезли. Два года его изловить пытались, а ныне пока взяли, так он четырех боевых холопов1 рязанского сына боярского Ляпунова положил. А айда, посмотришь!

'Боевые холопы — профессиональные воины, вся служба которых заключалась именно в войне. Этакие русские мамелюки. В то время служилое дворянство обязано было с определенной площади земли выставить определенное число вооруженных воинов, существенную их часть и составляли боевые холопы.

У меня в этот момент засосало под ложечкой. Неужто?.. Нет, не может быть такой удачи.

— Немой он,— спускаясь в подвал, продолжал между тем Карязин,— с детства. Сначала в ватаге Яшки Колуна подвизался — силища ж немереная, деревья с корнем выворачивает, лошадь кулаком валит намертво, а уж как шустер! Ему бы самому атаманом быть, да токмо он умишком убогий. Будто зверь лесной — все видит и чует, а ни словом сказать, ни умом понять неспособный. Вот он какой красавец...

Я сглотнул. Передо мной на дыбе висел голый по пояс огромный мужик, ростом явно за два метра и с такими мышцами, что его грудная клетка казалась шаром. В стороне у очага деловито перекладывал пыточное железо подьячий, помощник Карязина.

— Вона какой здоровый,— удовлетворенно кивнул дьяк,— второй час так висит, и даже руки не ослабли.

Я некоторое время жадно рассматривал пойманного татя, а затем повернулся к дьяку:

— А зачем вы его пытать будете? Ты же сам говоришь — он немой. Чего он сказать-то может?

— И-и, царевич,— мотнул головой Микула,— то тать знатный. После Яшки Колуна он к ватаге Любши Полоскини пристал. Он же дурной — кто его кормит, с тем и ходит, а ежели кто на его кормильцев лезет — так он тех бьет. А когда Полоскиню взяли, так он сам-однова в лесу остался. Его в тот раз захватить не удалось, больно шустер и ловок, будто зверь лесной. Вот он и принялся промышлять тем ремеслом, к которому его Яшка да Любша приучили. Причем не столько серебро отнимал, сколько еду.

— Ну и что? За что его так-то? Он же в том не виноват, что его таким сделали. Его же пожалеть надо, а не на Дыбу.

— Эх, царевич,— усмехнулся дьяк,— жалостливый ты больно. Знаешь, сколько он народу побил? Он же силы своей не ведает. И привык по-разбойничьи. Выскочит из лесу и ну всех крушить, пока не разбегутся. А потом припасы разорит, кое-чего по привычке прихватит, за что его атаманы дюже хвалили, да и в лес. У его лежки сукна да тканей персиянских узорчатых аж дюжину мерных кусков отыскали, да половина погнила уже... И на нем, почитай, сотня душ. Тут уж немой не немой, а без правежа никак. С нас же самих боярин поутру спросит, ежели не увидит, что мы над ним как надо потрудились.

Я молчал, лихорадочно размышляя, что же делать. Похоже, тот, кого я искал,— передо мной. Но у меня не было ни одной идеи по поводу того, как его выцапать из Разбойного приказа. И тут Немой тать внезапно зарычал, забился на дыбе. Подьячий, все это время продолжавший деловито калить железо и готовить струмент, сердито прикрикнул на него:

— А ну, не балуй! — и размахнулся плетью с вделанными в нее железными стружками.

Но Немой тать внезапно дернулся так, что... ну ей-богу, такого выражения лица, как у дьяка Карязина, я больше ни у кого ни разу не видел... так вот, он дернулся так, что взвился к потолку и соскочил с дыбы, с диким грохотом рухнув на земляной пол пыточной.

— Ах ты,— заорал дьяк,— держи его, держи!

— Стойте! — завопил я. Никакого плана у меня так и не появилось, так что приходилось импровизировать: — Стойте! Не трогайте его!

Я все-таки был не просто сопляк, но еще и царевич, поэтому оба дознатчика замерли, настороженно глядя на Немого татя. А тот, хрипя и подвывая, пополз ко мне, извиваясь всем телом. Наверное, своим звериным чутьем он угадал во мне того, кто каким-то чудом может избавить его от неминуемой и мучительной гибели, которую он явно чувствовал, но причины которой не мог осознать. Он же все делал так, как его учили? И поэтому он готов был отдать мне всю свою преданность, как отдавал ее прежним хозяевам. Я едва не застонал... Ну как, как его вытащить? И тут меня озарило! Он... он должен стать чудом! Другого варианта нет. Вот только... а, ладно, когда не помирать — один день терять. Когда я сцепился с Ханом за ту нефтебазу, мне тоже предрекали, что я не проживу и недели. Однако вот жив до сих пор, хотя, естественно, не благодаря, а вопреки стараниям Хана.

— Развяжите его!

— Чего?! — проревел дьяк, воззрившись на глупого сопляка, возглашающего совсем уж непотребные вещи.

Я напрягся. Сейчас — или никогда!

— Развяжите его, я сказал!

Ох как я тянулся перед ним, как сверлил его яростным взглядом. Да кто ты такой — смерд, раб, холоп, чтобы противиться мне? МНЕ! Я — твой государь, уже сейчас, и возраст тут не помеха. Я — государь, понятно тебе, и слово мое — закон и правда!.. Все это я изо всех сил пытался внушить этому крупному и сильному мужчине, на раз ломавшему любого, даже самого крепкого татя, вожака огромной ватаги, убивца, на душе которого висели десятки, а иногда и сотни смертей. Дьяк несколько мгновений пялился на меня, но затем неуверенно покосился на своего помощника.

— Вы это... ваше величие, нельзя же... а ну как озоровать пойдет... он же четырех боевых холопов...

— Ты,— я повернулся к подьячему,— бегом к караулке. Зови стрельцов! Пусть берут только бердыши.

Тот бросил ошеломленный взгляд на своего начальника, но Микула все еще пребывал под моим воздействием и не обратил на вопросительный взгляд помощника никакого внимания. Поэтому, выждав несколько секунд, подьячий молча положил плеть и устремился к лестнице.

— Ты, — повернулся я к Микуле,— хватай его и иди за мной. Потому как явлено нам чудо великое. Господь душу этого татя отворил и милость ему явил немыслимую.

Дьяк открыл было рот, пытаясь что-то возразить, но я не дал ему заговорить.

— Бери, я сказал! Кто ты, чтобы спорить с Господом нашим?!

Дьяк суетливо дернулся и, поднатужившись, взвалил на плечо гигантскую тушу Немого татя...

Стрельцы встретили нас уже перед самой Соборной площадью.

— Это кто здесь...— грозно начал десятский, но я не дал ему продолжить:

— Молчи, стрелец! Ибо не я сейчас приказываю тебе, а сам Господь велит нам всем исполнить волю его!

От такого заявления стрельцы пришли в некоторую оторопь и послушно последовали за нами. Тем более что идти было уже недалече.

— Бросай,— приказал я Микуле, когда мы вышли в центр Соборной площади.

Он послушно сбросил Немого татя с плеча, отчего тот даже не крякнул.

— Нож.— Я протянул руку в сторону.

— Царевич,— снова начал дьяк,— нельзя...

— Вы! — резким выкриком оборвал я ростки неповиновения, оборачиваясь к стрельцам.— Встаньте вокруг и возьмите бердыши на изготовку.— И снова тряхнул рукой.— Шж мне!

В следующее мгновение мне в руку легла рукоять ножа. И я, ни секунды не колеблясь, шагнул к Немому татю...

Я его порезал слегка, ну очень уж туго он был увязан, а у меня не было времени тщательно распутывать все узлы. В любой момент стоящие вокруг меня люди могли выйти из ступора, в который мне, во многом чудом, удалось их загнать. Но я успел разрезать веревки...

Немой тать разогнулся. Все вокруг невольно подались назад, а стрельцы крепче стиснули бердыши. Уж больно огромен и страшен он был. Я же спокойно смотрел ему в глаза. Ну же, парень, ты же знаешь, что я твой последний шанс, ты же почуял это еще там, в пыточной, ну же, давай... давай... И он меня не подвел. Немой тать рухнул передо мной на колени и, упершись головой в носки моих сапог, тихонько завыл.

— Нет,— громко заявил я,— не проси. Я тебя простить не могу.

Я сделал паузу, собираясь с силами, потому что, несмотря на довольно позднее время, на Соборную площадь высыпал кое-какой народ: припозднившиеся челобитчики, дьяки, монахи и насельники Чудова монастыря, патриаршие служки, я даже заметил нескольких бояр, хотя им-то уж сам бог велел давно разъехаться по своим подворьям. И я должен был сыграть очень убедительно, потому что, в отличие от тех, кто стоял рядом со мной, все остальные не находились в ступоре. Но и они тоже должны были проникнуться. Иначе...

— Он,— я возвысил голос, указывая рукой на купола Успенского собора,— только лишь он может тебя простить. Ему молись! — И в свою очередь опустившись на колени, медленно, так, чтобы Немой тать, ежели он, не дай бог, этого не знает, успел бы запомнить и повторить, осенил себя крестным знамением. После чего начал торжественно: — Отче наш...

Следующие несколько дней в Кремле было настоящее паломничество. Всем было интересно посмотреть на страшного разбойника, да еще убогого умом, которого Господь сподобил раскаяться и замаливать грехи прямо на Соборной площади. Чем он и занимался вот уже несколько дней и ночей, без сна, без роздыха, без еды и питья отбивая земные поклоны и осеняя себя крестным знамением. Говорили и о царевиче, которого Господь сподобил услышати свою волю. Обо всем этом мне донес Митрофан, в чьей наушной сети было уже более десятка мальчишек. Хотя, например, Аким из нее выпал. Отец споро взялся обучать сына своему ремеслу, поэтому после работы в кузне сил у того практически не оставалось. Отчего он сильно страдал. Так ему хотелось послужить мне. Но я при личной встрече, опять организованной Митро-фаном, заверил его, что с удовольствием приму его службу и ремеслом кузнеца. И еще больше ей порадуюсь. Так что пусть овладевает своим фамильным ремеслом со всем прилежанием и тщанием. Луке я тоже наказал больше ведать ремесло, чем шляться по Москве, а вот Прокоп оказался очень удачным агентом. На пароме его отца реку пересекало множество разных людей, коим все время переправы нечем было заняться, кроме как почесать языки. И Прокоп едва ли не дальше всех продвинулся в умении слушать, не подавая виду, что слушаешь. Сидит себе парень на бревне с удочкой и пялится на поплавок...

Короче, все развивалось в требуемом направлении. И мне оставалось лишь ждать и надеяться...

Немой тать бил земные поклоны на площади целых десять дней. За это время он не выпил ни глотка воды и не съел ни кусочка. Дважды за эти дни над Москвой прошел дождь, причем один раз это был настоящий ливень, но Немой тать не ушел с площади. Охрану из стрельцов, самовольно установленную мною, сняли на третий день. А чего его было охранять... На шестой из Рязани примчался тот самый боярский сын Ляпунов со своими оставшимися боевыми холопами, коий его и поймал. Он встал перед ним и простоял так целый час, но Немой тать ни разу не сбился с ритма. Рязанец сплюнул и отошел в сторону, а затем и вовсе ушел, оставив на краю площади одного из своих холопов. Когда я вечером заглянул на площадь, на том месте стоял уже другой. А в полдень следующего дня рязанец вернулся, некоторое время постоял, глядя на эту машину по отбитию поклонов, затем осенил себя крестным знамением на купола Успенского собора и, развернувшись, уехал, вероятно, в свое поместье.

За это время меня дважды вызывал на дознание отец. Во второй раз он расспрашивал меня вместе с патриархом. Я твердо стоял на своем — ничего не знаю, батюшка, само нашло! Как вело что-то... Посовещавшись, решили, что мне было откровение, причем прочно укладывающееся, как я подозревал, в распространяемые по воле отца слухи, будто он поклялся пять лет после своего венчания на царство не проливать людскую кровь1.

zanyatie-30-metodicheskoe-posobie-po-kursu-organizaciya-i-ekonomika-veterinarnogo-dela-dlya-samostoyatelnoj-raboti.html
zanyatie-33-metodicheskoe-posobie-po-kursu-organizaciya-i-ekonomika-veterinarnogo-dela-dlya-samostoyatelnoj-raboti.html
zanyatie-36-metodicheskoe-posobie-po-kursu-organizaciya-i-ekonomika-veterinarnogo-dela-dlya-samostoyatelnoj-raboti.html
zanyatie-4-idealno-sbalansirovannoe-derevo-polnij-obuchayushij-kurs-turbo-pascal-soderzhanie-vvod-vivod-4-zanyatie.html
zanyatie-4-perenoshennaya-beremennost-6-chasov-uchebno-metodicheskij-kompleks-po-akusherstvu-i-ginekologii-dlya.html
zanyatie-4-razvitie-logicheskogo-mishleniya-zritelno-motornoj-koordinacii-zritelnoj-pamyati.html
  • tetrad.bystrickaya.ru/voprosi-po-istorii-ekonomicheskih-uchenij-stranica-7.html
  • education.bystrickaya.ru/4-delovaya-rutina-fedor-berezin.html
  • thesis.bystrickaya.ru/poslanie-k-fome.html
  • uchebnik.bystrickaya.ru/voshozhdenie-na-nebesa-misticheskij-polet-mircha-eliade-joga-bessmertie-i-svoboda-perevod-s-v-pahomova.html
  • klass.bystrickaya.ru/43-samoorganizaciya-mishleniya-monografiya-prednaznachena-specialistam-v-oblasti-psihologii-teoretikam-i-praktikam.html
  • essay.bystrickaya.ru/doklad-municipalnogo-doshkolnogo-obrazovatelnogo-uchrezhdeniya-50-alyonushka.html
  • ekzamen.bystrickaya.ru/socialnaya-i-klinicheskaya-psihiatriya-nazvanie-organizacii.html
  • assessments.bystrickaya.ru/dokladi-processi-provedeniya-ocenok.html
  • thescience.bystrickaya.ru/karl-marks-iskusstvo-i-obshestvennij-ideal.html
  • gramota.bystrickaya.ru/vpros-3-vvedenie.html
  • credit.bystrickaya.ru/osobennosti-realizacii-processov-v-organah-ispolnitelnoj-vlasti-i-trebovaniya-s-sredstvam-modelirovaniya.html
  • universitet.bystrickaya.ru/sredstva-virazheniya-modalnosti-i-evidencialnosti-v-hantijskom-yazike-na-materiale-kazimskogo-dialekta-stranica-9.html
  • bukva.bystrickaya.ru/overchenko-m-koval-l-zarabotat-na-hlebe-nasushnom2-e-gazovaya-birzha-e-tovarnie-birzhi-v-rossii-mariya-razumova.html
  • uchit.bystrickaya.ru/tukaj-r-tatar-jrgend-yashi-70-yash-tuluga-bagishlangan-rossiyaklm-fnni-gamli-konferenciya-materiallari-kazan-2011.html
  • shpargalka.bystrickaya.ru/v-bogomolov-moment-istini-v-avguste-44-go-stranica-5.html
  • lektsiya.bystrickaya.ru/pravila-tekushego-remonta-i-tehnicheskogo-obsluzhivaniya-stranica-52.html
  • holiday.bystrickaya.ru/muzika-kak-sredstvo-esteticheskogo-vospitaniya.html
  • knigi.bystrickaya.ru/reshenie-ozayavlenii-n-m-chvanovoj-02-fevralya-2012-goda-v-territorialnuyu-izbiratelnuyu-komissiyu-municipalnogo-obrazovaniya-gorod-sayanogorsk-postupilo-zayavlenie.html
  • student.bystrickaya.ru/3osnovnie-modeli-rinka-opredelenie-konkurencii-kak-ekonomicheskogo-yavleniya.html
  • school.bystrickaya.ru/aleksandr-vizhenko-stranica-2.html
  • diploma.bystrickaya.ru/ya-inogda-vizhu-sni-v-kotorih-ukazivaetsya-budushee-napravlenie-rinka-hotya-eto-sluchaetsya-redko-ono-pochti-vsegda-okazivaetsya-pravilnim-naskolko-eto-neobichno.html
  • writing.bystrickaya.ru/gerakl-sin-aleksandra-velikogo.html
  • bystrickaya.ru/vneshnyaya-torgovlya-v-rossii-18-veka.html
  • letter.bystrickaya.ru/ne-hvataet-2-stranici-ih-prosto-ne-udalos-otskanit-fizicheskoe-povrezhdeniya.html
  • notebook.bystrickaya.ru/istoriya-zhemchuzhini-skazka-dlya-nikol.html
  • uchenik.bystrickaya.ru/konspekt-lekcij-rnd-2-feniks-351s-2-abdulina-o-p-usinovlenie-v-rf-stranica-6.html
  • institute.bystrickaya.ru/glava-deficit-kontrolnie-voprosi.html
  • composition.bystrickaya.ru/organizaciya-i-planirovanie-proizvodstva-145-programmirovanie-na-yazike-visokogo-urovnya-153-osnovi-teorii-upravleniya-161.html
  • credit.bystrickaya.ru/otchet-o-samoobsledovanii-osnovnoj-obrazovatelnoj-programmi-po-specialnosti-spo-100106-organizaciya-obsluzhivaniya-v-obshestvennom-pitanii.html
  • studies.bystrickaya.ru/etnonaconalna-poltika.html
  • student.bystrickaya.ru/190000-transportnie-sredstva-perechen-uchebnih-izdanij-dlya-obrazovatelnih-uchrezhdenij-realizuyushih-obrazovatelnie.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/sravnitelnaya-terminologiya-huan-bas.html
  • institut.bystrickaya.ru/tema-12-sociologiya-molodezhi-i-semi-kurs-lekcij-dnepropetrovsk-nmetau-gipoprom-2005-sociologiya-kurs-lekcij-.html
  • reading.bystrickaya.ru/lingvisticheskie-osnovi-lyudicheskoj-teorii-hudozhestvennogo-perevoda.html
  • student.bystrickaya.ru/-ya-vasilevna-vibor-metoda-opredeleniya-iznosa-pri-ocenke-stoimosti-mashin-i-oborudovaniya.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.